- Слышь, говорю, хули побираешься, отец? - Порфирич вздохнул и опустил глаза. Hу какая тут работа? - Хули, говорю, не крутишься? Пошел бы там грузчиком, то-се, заработал бабок, поторговал бы сигаретами, еще заработал, потом ларек бы открыл свой, а? Время сейчас самое то. Ты меня вообще слушаешь, козел? - Порфирич на всякий случай кивнул. - Такое говно как ты только город засоряет. - Порфирич понял что денег не будет, но уйти посреди разговора было неудобно. - Чтоб вы все передохли! Хочешь сдохнуть, отец?

Узкие джинсы достали тугой кожаный кошелек и вынули бумажку.

Порфирич не веря своим глазам протянул ладонь - бумажка была большая. Hеужели червонец? Он непроизвольно отдернул ладонь, тщательно вытер ее о штаны, и только после этого с глубочайшим уважением схватил бумажку.

- Спасибо, сынок, спасибо, дай те Бог Христа!

- Сам напросился. - ответили широкие джинсы и, прежде чем Порфирич набрался смелости взглянуть в лицо благодетеля, скрылись в толпе. Вдалеке хлопнула дверца и глухо взвыл мотор.

Пальцы Порфирича теряли чувствительность постепенно. Еще на заводе они превратились в замасленную рабочую мозоль. А когда Порфирич начал вести кочевой образ жизни, еще и покрылись слоем грязи. Hо даже сейчас он чувствовал необычную шероховатость бумаги. Hеужели червонец? Мысли вдруг приобрели некоторую ясность и побежали узкой вереницей, разминаясь как солдаты на утренней пробежке вдоль казарм. Порфирич поднес бумажку к глазам. Как живая, на Порфирича зыркнула с бумажки обрюзгшая самодовольная харя, формой напоминающая хорошо отмытую серую картофелину. По бокам хари во все стороны вились длинные как у бабы волосы, а высокий лоб вздымался и далеким горизонтом переходил в лысину. Hо страшнее всего были глаза - они сверлили Порфирича насквозь тяжелым неприятным взглядом.